Сколько бы денег получил Левша за работу над блохой в наше время?

Сколько стоила шинель Акакия Акакиевича, что было в кошельке у старухи-процентщицы, какую взятку Городничий дал Хлестакову, а Коровьев Никанору Босому, сколько Шариков стащил у профессора Преображенского, а Николай Ростов проиграл в карты, и какую сумму Настасья Филипповна бросила в камин — в год литературы и финансовой паники Дмитрий Бутрин пересчитал русскую классику на наши деньги.

Русская литература только прикидывается бессребреницей: деньги ее интересуют всегда. Видно это хотя бы по тому, с какой блестящей рассеянностью она отрицает возможность для своего героя, которого автор не желает показать с дурной стороны, быть материально заинтересованным. От денег возможно только зависеть, если уж невозможно их игнорировать. Но по болезненному обсуждению почти всяким русским классиком того, как именно устроена эта зависимость, и видишь: деньги тут интересуют и писателя, и читателя. Слух классика не упустит, как звенит и подпрыгивает на мостовой пятак,— и безошибочно определит по звону: пятак звенит, не пятиалтынный.

Впрочем, денежные суммы в русской литературе всегда не равны номиналу, ибо важно, кто и кому и за что платит. И каждое новое поколение читателей вынуждено решать задачу много сложнее, чем учет тонкостей денежных курсов в XIX веке.

Карамзинская бедная Лиза продает Эрасту за пять копеек ландыши, а тот говорит — мало просишь, возьми за ландыши рубль. Понятно, что пять копеек всегда не бог весть какая выгода,— но что рубль для Лизы и что рубль для Эраста? Отец Лизы за два года до этого был "зажиточный поселянин", а Эраст сейчас "довольно богатый дворянин". Какова для Лизы цена ста рублей, которыми Эраст от нее откупается ("...Вот сто рублей — возьми их,— он положил ей деньги в карман,— позволь мне поцеловать тебя в последний раз — и поди домой"), понятно: на пятнадцать рублей ребенка можно кормить год, ста хватит, чтобы вырастить его до семилетнего возраста, а дальше он и сам сможет ландышами торговать. (Разумеется, вырастить ребенка на эти алименты придется тоже поселянином, не в гусары же.) Но стесняет ли эта сумма Эраста, как стесняет его сложившаяся ситуация, велика ли его потеря, вздохнет ли он хотя бы по ста рублям?

Цену гоголевской шинели, из которой все вышли, эти сто пятьдесят рублей,— их пересчитывали на современные им рубли сонмы литературных критиков. Я-то полагаю, что тут считать ни к чему. Шинель Акакия Акакиевича — это нынешний аналог недорогой иномарки, без которой зимой надует жабу по дороге в ведомство. $10 тыс. ей цена, наличными: автокредиты тогда еще не были выдуманы, а вот автоугонщики, увы, уже были.

Постепенно выработался относительно приемлемый инструментарий такой оценки, не чуждый и самой литературе. Надлежит обнаружить в современности более или менее адекватный аналог социальной роли, которую играет литературный герой с некоей суммой в руке. Так, в пересчете на современные рубли, можно примерно представить, какого рода чувства испытывал расстающийся с деньгами прошлого времени бедный человек (ведь все люди бедны, если не безумны). На месте вишневого сада Чехова можно, например, построить коттеджный поселок — его цену прикидывал еще в бытность театральным критиком Александр Минкин. Тогда выходило что-то вроде $3 млн, но ведь это было еще в 1990-х, а ведь что сейчас $3 млн?

Смотря для кого. Да и курс скачет ежедневно. Пересчитаем же, пока денег нет.

Столько левша получил за работу над блохой 

Тульский косой левша — инженер на оборонном предприятии. Судьба российского оборонно-промышленного комплекса русскую литературу, по крайней мере до изобретения соцреализма, почти не беспокоила — да и Николай Лесков не то чтобы задумывался о том, сколько стоит ОПК российскому бюджету. Но повесть создал весьма актуальную и по сей день.

Сюжетная канва такова. Молодой сотрудник оборонного предприятия в г. Туле получает от смежников из группировки войск на Северном Кавказе важное задание: продемонстрировать для высшего государственно-партийного руководства превосходство отечественных технологий в ОПК над западными. Задача блестяще решается, и инженера отправляют в Великобританию для дальнейшего обучения. Большого интереса к британской промышленности левша не проявляет (хотя кое-что важное примечает), а по дороге обратно вообще впадает в запой.

Инженера в белой горячке, с переломом черепа и, видимо, с крупозной пневмонией отправляют в районную клинику. Его сообщение государственно-партийному руководству об уникальном британском ноу-хау, позволяющем существенно улучшить кучность стрельбы стрелкового оружия, до главнокомандующего не доносится. Итог — проигранная Крымская война. Да, и еще: левша, которому имя с большой буквы — Левша — школьники дадут лишь лет через 70, в больнице умирает.

Нет смысла обсуждать "миллион" серебром, который государь Александр I в 1815 году или около того дал англичанам, не знающим бумажных денег, за механическую блоху. Но атаман Платов выдал левше 100 рублей за подковы, приделанные этой нимфозории в российской оружейной столице. (Не думайте, кстати, что Лесков, не знал цены 100 рублям: в тех же "Отечественных записках" он начинал как экономический журналист "Очерками винокуренной промышленности Пензенской губернии".)

Интересно представить, как чувствовал себя левша в Лондоне с таким капиталом. 100 рублей — это около 16 британских фунтов того времени, то есть заработная плата беднейших британцев (более 50% населения страны) за семь-восемь месяцев. Так что при том, что Альбион тогда был примерно в три раза более богат, чем Россия, левша в Лондоне, выпивая с полшкипером, должен был чувствовать себя вполне платежеспособным по мировым меркам пьяницей.

А чем были бы 100 рублей для левши в России? Качественных данных о том, сколько в то время в России было рабочих, а тем более инженеров, не существует (вероятно, порядка 150-200 тысяч — и 4-5 тысяч инженеров на всю страну), но, в отличие от Британии, они по доходам от крестьян не отличались. 100 рублей позволили бы левше, кабы не его лондонский загул, не работать дома 3-4 года, сохраняя привычные траты.

В пересчете на среднюю зарплату в Туле в 2014 году — порядка 25 тыс. руб.— на руки левша получил от Платова за подковку блохи примерно 800 тыс. руб. текущими рублями.

Впрочем, сейчас то, чем был занят левша, называют "нанотехнологии", и ставки там совсем другие.